МАМИНО ЗЕРКАЛО ГРИГОРИЙ ШЕХТМАН

В нашей родне, никогда не испытывавшей недостатка в чувстве юмора, принято было многим давать какие-нибудь клички. Моя мама шутливое прозвище «Алтычка» получила в ее еще не вполне преклонном возрасте после того, как, вглядываясь как-то в свое изображение в зеркале, выпалила со вздохом: «Шэн ан алтычкы!..» («Вот, уже и старушка!»). Она на нас за это прозвище не обижалась. Но сейчас я понимаю, насколько все мы поступали бестактно, называя ее так, — и я, и моя дочь, и моя жена. Больше всего это прозвище выручало мою жену, поторопившуюся вскоре после свадьбы назвать свекровь мамой. Узнав ее ближе, жена в полной мере прониклась к моей матери уважением и любовью и не давилась больше этим словом. Особенно, когда ее родная, кстати, русская, мать поставила нам прямо-таки кабальные условия ухода за нашей еще крошечной дочкой, ее внучкой, и мы вынуждены были на длительное время отправить ее из Москвы к другой бабушке — в Киев.

В зеркало же мама, когда еще она не была Алтычкой, смотреться любила часто. Это у нее пошло еще с молодости, когда, обнаружив в ней театральный талант, ее взяли в Народный театр города Василькова, что под Киевом, где ставились еврейские и украинские спектакли, в основном, музыкальные. Музыке мама нигде не училась, но обладала музыкальным слухом и отличным голосом. Она рано — в 16 лет — вышла замуж. Муж не препятствовал ее увлечению театром. Однако, когда в один прекрасный день в Васильков в поисках талантов приехала из Москвы делегация, которая настойчиво предлагала ехать маме в столицу учиться на профессиональную актрису, мой отец категорично воспротивился. Может быть, поэтому он по окончании учебы поехал работать в город Обухов, где не было театра. Но были там детские ясли и курсы, на которых мама получила совсем другую профессию — «детская воспитательница». Умудрялась она еще управляться с большим домашним хозяйством и воспитывать двоих детей — меня и моего старшего брата Семена.

Когда началась война, мы в том, в чем были одеты, уехали от наступавших немцев. В эвакуации было много трудностей с едой и одеждой, однако мама не очень сожалела о брошенном перед отъездом скарбе. Что значило какое-то барахло по сравнению с потерей близких, погибших на фронте или убитых фашистами?.. Бабий Яр стал братской могилой для ее мамы, сестры, племянников и других родственников. Однако иногда она все же сокрушалась, что оставила зеркало, подаренное ей за выступление в каком-то спектакле. В последующие годы, уже после войны, в магазинах попадались всякие зеркала. Хотелось купить ей зеркало, похожее на то. Но такое так и не попалось… Поехать же в Обухов, откуда мы бежали от немцев и где остался наш домик со всеми вещами, мама после «похоронки» на мужа просто не смогла морально, да и мы с братом были еще малы.

Помнятся долгие вечера, когда мама нам рассказывала об отце, погибшем в самом начале войны. Его я почти не помнил, но благодаря ее рассказам и оставшимся фотографиям, смог достаточно отчетливо восстановить для себя его образ. Мама также с удовольствием рассказывала нам с братом о спектаклях, в которых участвовала. Она не просто их вспоминала, а воспроизводила из них целые куски. Пела не только свои партии — был это по существу театр одного актера. Эти ее импровизации привили мне любовь к еврейским и украинским мелодиям. Кроме того, это были, хотя и не напрямую, мои первые уроки языка идиш. И когда теперь я слышу словосочетание «мамэ-лошн», невольно вспоминаю маму и мелодии, которые она напевала на своем родном языке. Когда в один из приездов к нам в Москву я повел ее на еврейский спектакль, это для нее стало настоящим праздником. Она, в отличие от меня, понимала все, что говорили на сцене, и иногда огорченно покачивала головой. В антракте объяснила: идиш у молодых актеров явно был выученным, причем не вполне усердно.

После войны ничего похожего на бывший народный театр, в котором она играла, не возродили. Да и кому и для кого было в нем играть? Кто-то погиб во время оккупации, кто-то не вернулся с фронта и из эвакуации… Игравший в свое время с мамой на сцене ее брат после неоднократных ранений едва не потерял ногу и вернулся с войны инвалидом, ему было не до театра. Но по праздникам мама и дядя Гриша, сбросив усталость и заботы, устраивали для нас незабываемые представления, сопровождаемые песнями и шутками. Наш «зрительный зал» не требовал много места: обычно это были две мамины сестры, потерявшие на фронте своих единственных сыновей, жена дяди Гриши и мы с братом.

В Украине готовят хорошо практически все, особенно евреи, чья кухня уникальна. Мама готовила с удовольствием и очень легко, и при этом всегда напевала. «Варнычкыс» — обязательно, но не только эту песню. Она вкладывала свою душу в каждое блюдо и в каждую песню.

Дома родители разговаривали на русском или украинском языке и очень редко на идиш. Эти языки и стали для меня и моего брата родными. Окружающие нас люди делились отнюдь не по национальному признаку. Я рано понял смысл слова «лайтыш», означает оно «деликатный» или «интеллигентный». К людям, соответствовавшим такому эпитету, мама относилась с наибольшим уважением. Дело, конечно, было не в уровне их образованности, а в их воспитанности и чуткости. Доставалось от нее и нашим соплеменникам, погрязшим в предрассудках, невежестве и убожестве. «Местечковость» в ее понимании сочеталась не только с присущим этому понятию определенным обаянием. С эпитетом «клейнштетылдык» у мамы сочеталось и то негативное, что досталось евреям от многолетнего пребывания в пресловутой черте оседлости.

Наша семья не была религиозной. Еврейские традиции родители тоже не всегда соблюдали. Жизнь была такова, что услышать слово живого ребе было невозможно. Но почтение к еврейским мудрецам, способным ответить на любой вопрос, все же у мамы сохранилось. Читая в первом еще варианте эти строки, мой брат вспомнил одну из исполнявшихся ею шутливых песен, посвященных ребе. В ней героиня сокрушается оттого, что в ее горшок, предназначенный для мясной пищи, дочь соседки влила молоко. Ребе смог ее успокоить, посоветовав почистить горшок, взяв для этого «абыселе аш» (немного пепла)…

А еще мама очень любила людей красивых. Этот буквально культ красивых людей быстро усвоила наша маленькая дочка, контачившая с бабушкой почти постоянно. Помню, как она спускавшемуся с верхнего этажа соседу по дому вдруг пламенно заявила: «Дяденька, вы такой некрасивый!», чем поставила в тупик и его, и нас.

Воспитательницей мама проработала всю свою трудовую жизнь, — в основном, в детских домах для малолетних под названием «Дом ребенка». Вспоминается одна любопытная история, имеющая отношение к ее работе в качестве воспитательницы «Дома ребенка» сразу же после войны. Дело было в Василькове, куда съехались оставшиеся в живых наши немногочисленные родственники, проживавшие здесь накануне войны. Жили мы в покосившемся домике наших предков. Полдома занимали соседи, вселившиеся в него во время войны. Выселять их нашим родственникам не хотелось, и мы жили скученно в маленьких комнатках. В одной из них под столом на полу находилось и мое спальное место. И вот в один прекрасный день в корытце, устанавливаемом на ночь на стол, под которым я спал, появилось голубоглазое существо по имени Света. Это наша мама убедила одну из своих сестер, тетю Феню, потерявшую на войне единственного сына, ушедшего воевать добровольцем, взять девочку-подкидыша из ее детского учреждения. В девочке все буквально души не чаяли. Она оттаивала и хорошела день ото дня. Однако через какое-то время мать этой девочки, отслеживавшая ее судьбу, заявилась-таки к нам и на коленях стала вымаливать отдать ей ее дочь. Пришлось отдать. Через какое-то время снова взяли голубоглазую девочку Катю, тоже подкидыша из маминого «Дома ребенка». Запомнилась девочка своими кривыми рахитичными ножками. Общими усилиями выходили и этого ребенка. Массаж, витамины и рыбий жир сделали свое дело. И снова такой же финал: нашлась ее мать, и Катеньку пришлось ей вернуть. На этом история с подкидышами закончилась, на очередной такой эксперимент душевных сил уже не хватило. Эту историю я не раз вспоминаю, когда в наше сравнительно обеспеченное время слышу разговоры о том, что людям не хватает средств на то, чтобы завести своего ребенка. Как говорится, такие нынче времена… Справедливости ради отмечу, что обе девочки и их мамы в последующие годы не теряли связи с приютившими детей когда-то людьми.

В одном из киевских домов ребенка в малюсенькой комнатке мы некоторое время жили с мамой, и я мог временами ее видеть буквально облепленную ласкающимися к ней детьми. Везде ее очень ценили, любили и уважали, прежде всего, за любовь к детям и к людям вообще. Дети ей платили взаимностью, называя мамой. Их родные мамы, чаще всего матери-одиночки, приходили нечасто. Многие из них еле сводили концы с концами в те тяжелые послевоенные годы, и они буквально кланялись в ноги Алтычке за ее труд. Медалью ее наградили именно за этот доблестный труд. Многие из ее питомцев относились к ней как к родной всю последующую жизнь. Помню, как некоторые из них приглашали Алтычку к себе на свадьбу. А когда ее не стало, то в день похорон пространство между домами, в одном из которых она жила, было запружено скорбящими людьми. И среди них было много ее бывших воспитанников с их родственниками и друзьями.Мама никогда не допускала и мысли о переезде из СССР в какую-либо другую страну. После войны, вернувшись в Украину, мы столкнулись с большими трудностями в получении жилья. Помню, как, устав после безрезультатных хождений к чиновникам, ведавшим распределением жилья, она попросила меня сходить к одному из них. Это было первое мое столкновение с сановным хамом. Когда на его вопрос: «А где вы раньше жили?», я ответил, что жили в эвакуации в Таджикистане, он мне назидательно сказал: «Вот и жили бы себе там, и нечего было сюда возвращаться». Тогда я еще не вполне все это понимал, но запомнил хорошо. Это потом уже все в голове сфокусировалось. Случаи антисемитизма, происходившие даже и не с нами, мама воспринимала с отвращением и говорила мне так: «Ты знаешь, от этого всего так на душе нехорошо делается!..» Сейчас, много лет спустя, трудно даже представить себе, как отнеслась бы она к переезду близких нам людей не просто на чужбину, а в Германию. Мы с женой, не препятствуя такому шагу, мысленно советовались с Алтычкой. Она же всегда, советуя что-либо делать или не делать, придерживалась принципа «не навредить». И была человеком толерантным в подлинном смысле этого слова, означающего не только терпимость, но и великодушие.Мама не любила накатывающуюся старость с ее недугами и ограничениями. Сейчас ей было бы 95, а ушла она из жизни 20 лет назад. За это время произошло много такого, что в смысле нервных нагрузок явно было бы не по ней. Она много лет страдала от сердечных болей, но умерла от другого, став жертвой ошибки врачебного диагноза — «дивертикул», а оказалось, что рак. Тяжелую операцию, и не одну, она перенесла, но было уже поздно из-за метастазов. Я много дней провел рядом с ней, дежуря в палате поочередно с близкими ей людьми. Она не знала, что это последние недели ее жизни, и очень благодарила меня за помощь, приговаривая при этом: «Только ты можешь меня поставить на ноги!» Но я знал правду, а сказать ее маме не отваживался. Мне пришлось завершить свой отпуск и уехать, не дожидаясь ее кончины. Мог бы, конечно, отложить свою работу, оформить еще один отпуск и тут же вернуться к ней обратно. Но сил не было продолжать ей врать, видя, как она, не теряя бодрости духа и прирождённого юмора, тает. Приехал я в Киев уже на похороны. До сих пор я раскаиваюсь в том, что доверился диагнозу одного врача, не привлекая еще и других. А еще в том, что обделил себя общением с самым для меня близким человеком в последние его дни и минуты. После похорон она мне долго не снилась и является мне во сне очень редко. Знающие люди, верящие в мистику, объяснили мне этот феномен тем, что ко мне у покойной вопросов при жизни не осталось, поэтому она и не являлась во сне. Думаю, что это не совсем так. Такая мама способна простить своим детям многое, даже пребывая на другом свете. Если он есть. Она нас никогда ни в чем не упрекала, напротив — гордилась нашими с братом успехами в своих разговорах с людьми. Наши высшие образования для нее казались недосягаемыми…Я себе часто задаю вопрос — что бы я мог сделать для мамы такое, что продлило бы ее жизнь? И стыдно делается за то, что перечень этих добрых несостоявшихся дел такой длинный. Но ее не вернуть. Остается лишь смотреть на себя со стороны и поступать так, чтобы не стыдно было перед ее памятью. Вглядываясь в эту память, как в зеркало.

МАМИНО ЗЕРКАЛО ГРИГОРИЙ ШЕХТМАН: Один комментарий

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.